Плов чингиз хан


Владимир Ян - Чингиз-Хан - стр 13

– А кто ты? Не начальник ли стражи Тимур-Мелик? Салям тебе! Мне нужно видеть хорезм-шаха по крайне важному для него делу. Плохие вести из Самарканда.

– Кто этот дерзкий человек? - прогремел властный голос. В ковровую комнату вступил широкими шагами хорезм-шах, положив ладонь на рукоять кинжала.

– Салям тебе, великий шах! - сказал джигит, сложив руки на груди и слегка склоняясь. Затем он резко выпрямился. - Ты здесь занят шутками и пугаешь степными кошками слабых женщин, а во вселенной происходят важные дела. На караванном пути я встретил гонца из Самарканда. Он загнал коня и бежал дальше пеший, пока не свалился. Он, как безумный, твердил: "В Самарканде восстание. Всех кипчаков убивают и развешивают по деревьям, как бараньи туши в мясных лавках". Во главе восставших твой зять, султан Осман, правитель Самарканда. Он хотел зарезать и твою дочь, но она с сотней отчаянных джигитов заперлась в крепости и отбивается день и ночь. Вот письмо от твоей дочери...

Хорезм-шах вырвал из рук джигита красный пакет и вскрыл его концом кинжала.

– Я им покажу восстание! - бормотал он, стараясь в тусклом свете прочесть письмо. - Самарканд всегда был гнездом бунтовщиков. Слушай, Тимур-Мелик! Немедленно созвать кипчакские отряды! Я выступаю в Самарканд. Там не хватит тополей и веревок, чтобы перевешать всех, кто осмелился поднять руку на тень аллаха на земле... Эту женщину отнести в ее белую юрту и позвать к ней лекаря... Джигит, как звать тебя?

– Э, что спрашивать! Так, один маленький джигит в великой пустыне!

– Ты мне принес "черную весть", а по древнему обычаю я должен "гонца скорби" предать смерти. Но помимо этого ты зарубил моего любимого барса. Какую казнь тебе назначить - не знаю...

– Я это знаю, государь! - воскликнул Тимур-Мелик. - Позволь мне сказать.

– Говори, храбрый Тимур-Мелик, и объяви это от моего имени дерзкому джигиту.

– В военных делах упустить день и даже час - значит упустить победу. Джигит выказал великое усердие и привез важное и хорошее для твоего величества письмо. В нем говорится, что твоя дочь жива и храбро отбивает нападения врагов, точно она сама воин. Ты, мой великий падишах, теперь помчишься в Самарканд и еще успеешь спасти твою храбрую дочь от гибели. За такую услугу шах прощает джигиту девять раз девять его преступлений. А взамен убитого барса хорезм-шах получает другого, еще более яростного барса - вот этого самого отчаянного джигита, и назначает его сотником ста всадников-туркмен, которых джигит приведет с собой. Они вступят в твой отряд личной охраны...

Хорезм-шах стоял изумленный и накручивал на палец с алмазным перстнем завиток своей черной бороды.

– Сокол с пути не сворачивает, хорезм-шах двух разных слов не говорит, - с достоинством сказал джигит. - Куда прикажешь отнести туркменскую девушку?

Джигит наклонился и бережно поднял лежавшую Гюль-Джамал. На пороге он на мгновение остановился и высокий, худой и хмурый, сказал, обращаясь к хорезм-шаху, точно равный к равному:

– Салям тебе от Кара-Кончара, грозы твоих караванов! - и гордый пошел дальше.

Шах смотрел на Тимур-Мелика и не знал, гневаться на него или благодарить. Тимур-Мелик громко смеялся.

– Какой, однако, лихой удалец! А ты, государь, еще говорил, что на туркмен нельзя положиться. Да с войском таких джигитов ты покоришь вселенную.

...Прошло несколько дней. Когда в ночном мраке тонкий серп полумесяца повис над минаретом, несколько бесшумных теней проскользнуло мимо дворца в переулок и остановилось в том месте, где свешивались над стеной ветви старого тополя.

Волосяная лестница с крюком была закинута на гребень стены. Одна тень взобралась наверх. Над белой юртой вился дымок, щели светились. На крик совы из юрты вышла закутанная женщина.

В темноте послышались слова:

– Все туркмены - братья! Салям! Здорова ли хатун Гюль-Джамал?

– Я - служанка ее. Горе нам! Хорезм-шах уже три дня как уехал с войсками усмирять восставший Самарканд. За дворцом теперь следит острый глаз свирепой старухи, ханши-матери Туркан-Хатун. Она приказала перевести нашу "Улыбку цветка" в каменную башню дворца и удвоила стражу. Она сказала, что Гюль-Джамал останется в башне до смерти.

– Ты проберись к ней. Вот золотой динар для евнуха, а вот еще два для стражи. Передай хатун Гюль-Джамал пусть она скажет ханше-матери, что хочет произнести молитвы у могилы святого шейха, что находится за городом на большой дороге. Туркан-Хатун не посмеет ей отказать в молитвах, а когда она выедет из города, - там Кара-Кончар сделает что надо.

Тень снова взобралась на гребень стены и скрылась во мраке.

Служанка шептала:

– Нет в мире злобнее и хитрее Туркан-Хатун! Если она захочет кого-нибудь сжить со света, - кто может бороться с ней?

9. В САДУ ОПАЛЬНОГО НАСЛЕДНИКА

Вот конь, и вот мое оружие! Они заменят мне пир в саду.

Ибрагим Монтесер, Х в.

Тимур-Мелик был опытный воин, видевший немало сражений. Он не боялся опасности. Не раз сабля врага взвивалась над ним, копье пробивало его щит, стрелы впивались в кольчугу; барс терзал его, настигал тигр, смерть реяла над ним, застилая глаза черным облаком. Что еще может испугать его? Поэтому, не боясь гнева хорезм-шаха, Тимур-Мелик отправился в загородный сад Тиллялы, чтобы посетить его владельца, опального сына хорезм-шаха Джелаль эд-Дина.

Он застал молодого хана в глубине густого сада. Джелаль эд-Дин в раздумье одиноко сидел на ковре. Он легко поднялся и пошел навстречу гостю.

– Салям тебе, храбрый Тимур-Мелик! Я пригласил к себе несколько друзей, но большинство уже прислали свои "огорчения", сообщив, что по болезни приехать не могут. Только три кочевника из степи да ты, Тимур-Мелик, не побоялись посетить опального владетеля далекой Газны, которую мне, конечно, никогда не придется увидеть.

– Воля шаха священна, - сказал Тимур-Мелик, опускаясь на ковер.

– Разве я виноват, - продолжал задумчиво Джелаль эд-Дин, - что я родился от туркменки, а все кипчаки хотят иметь наследником кипчака? Пусть будет кипчак, но пусть мне отец позволит уехать простым джигитом на границу, где постоянные стычки. Я люблю горячего коня, светлую саблю да степной ветер и не хочу валяться на ковре, слушая песни и сказки стариков.

– Но ведь война у нас кругом, - сказал Тимур-Мелик. - Кипчакские беки просят хорезм-шаха двинуться с войском в их степи. Туда пришел с востока неведомый народ, он отбирает нашу землю, сгоняет кипчакский скот с хороших пастбищ...

– Лучше бы отец выгнал из Хорезма всех кипчаков и стал править без них, - заметил Джелаль эд-Дин. - Кипчаки изнежились и развратились. В тяжелую минуту кипчаки предадут моего отца.

– Почему ты так думаешь? - спросил Тимур-Мелик.

– Когда шах не доверяет народу Хорезма и отдает защиту власти и порядка иноземцам-кипчакам, то он похож на того хозяина, который поручает сторожить и стричь своих баранов степным волкам. У него скоро не окажется ни шерсти, ни баранов, да и сам он попадет на обед к волкам.

Джелаль эд-Дин взглянул на стоявшего в стороне гуляма и повел бровью. Тот подошел и наклонился.

– У нас приготовлен большой достархан на много гостей, а их нет. Поставь заставу на дороге и спрашивай всех, кто проедет мимо. Среди них найди таких людей, которые развеселили бы мою душу, и приведи их сюда да поставь передо мною моих любимых жеребцов: если приглашенные гости не приехали, то я буду угощать моих коней и нищих с дороги...

– Ты меня звал, и я здесь! - раздался спокойный голос. Из кустов сада вышел высокий, тонкий туркмен в большой овчинной шапке. Он поклонился, сложив руки на груди.

– Я рад тебя видеть, барс пустыни Кара-Кончар. Проходи и садись с нами.

Али-Джан, десятник из крепостцы на восточной границе Хорезма, мчался с пятью джигитами по большому караванному пути. Он делал самые короткие остановки, только чтобы покормить лошадей. Али-Джан боялся, что не довезет до Гурганджа своего необыкновенного пленника.

Встречные путники останавливались, спрашивали, какого опасного разбойника схватили. Всадники скакали рядом, заглядывая в лицо связанному. Но Али-Джан бил плетью тех, кто приближался, и любопытные отлетали.

Уже проехали вброд два канала, перебрались по шаткому мосту из жердей и сучьев. Уже вдали среди тополей мелькнули голубые изразцы мечетей и минаретов Гурганджа. На перекрестке Али-Джану загородили дорогу шесть всадников в малиновых кафтанах, на вороных конях с белой сбруей.

– Стойте, джигиты!

– Прочь с дороги! - крикнул Али-Джан. - Именем хранителя веры, не задерживайте едущих в диван-арз 58 по важному делу.

– Вот вас-то нам и нужно. Сын хорезм-шаха Джелаль эд-Дин приказывает вам свернуть с дороги и сейчас же явиться к нему в сад.

– Мы должны ехать, нигде не задерживаясь, прямо в Гургандж к нашему начальнику Тимур-Мелику...

Но всадники крепко держали повод коня Али-Джана.

– Сам Тимур-Мелик сейчас здесь, в саду, сидит рядом с беком, и оба слушают песни. Сворачивай! Тебе говорят! Зачем дерешься? Твой пленник не сдохнет, а Джелаль эд-Дин подарит тебе шубу, накормит пловом и даст горсть серебряных дирхемов. Какой плов у бека! Такого плова нигде ты больше не попробуешь!..

Али-Джан почувствовал приятный запах бараньего сала и крикнул джигитам:

– Остановитесь! Сворачивайте в эту усадьбу. Здесь мы испытаем блаженство!

Джигиты с привязанным пленным свернули с дороги, миновали угрюмых часовых у высоких ворот и въехали в первый двор. В мутных сумерках шесть очагов, расположенных в ряд, пылали высокими багровыми огнями. Возле них ходили женщины в малиновых одеждах. В красном свете костров они казались огненными.

profilib.net

Правила плововаров

Узбекский плов объединяет людей и во время застолья, и даже до: приготовить праздничное блюдо в одиночку невозможно — морковь для него режут только мужчины, а рис перебирают лишь женщины

ИНТЕРВЬЮАнвар Махмудов

Уроженец Ташкента, соучредитель ресторана «Султан-Лагман», рассказывает,как отличить узбекский плов от иранского.

В чем особенность среднеазиатского плова?Нужно обязательно добавить желтую морковь. В Иране и Индии ее не используют. Кроме того, в этих странах зирвак и рис готовят отдельно, а смешивают только в тарелке. В Узбекистане все компоненты варятся в одном котле с хлопковым маслом или курдючным жиром. В Индии плов готовят на гхи — топленом сливочном масле. В Иране добавляют местные специи, ягоды, орехи и фрукты. 

У узбекского плова много разновидностей?Я знаю более 50 рецептов. Для самаркандского плова, например, мясо режут крупными кусками, в бухарский добавляют сухофрукты. Существует плов с айвой, с долмой или машем, с пшеницей вместо риса. 

При таком разнообразии рецептов вы какой предпочитаете?Чайханский. Этот плов готовят из риса сорта «девзира». В Узбекистане это самый популярный вид плова. Его подают в чайханах, где собираются мужчины — обсудить дела и последние новости за пловом и чаем.

В состав палов ош, как узбеки называют плов, должно входить семь компонентов, которые, согласно одной из версий, зашифровал в названии блюда знаменитый врач Абу Али ибн Сина: пиез — лук, аез — морковь, лахм — мясо, олио — жир, вет —соль, об — вода, шалы — рис. Само же слово пришло в Среднюю Азию, скорее всего, из Древней Персии (современного Ирана), где блюда из риса называли pulaw.

Сейчас в Узбекистане каждый год устраивают соревнования готовящих плов поваров — ошпазов. Идеальным, по легенде, считается плов Александра Македонского, рецепт которого давно утерян. Приготовили его для завоевателя Востока жители Бактрии (частью этой персидской сатрапии были земли нынешних Южного Узбекистана, Таджикистана и Афганистана). Правда, сначала бактрийцы встретили полководца отнюдь не дружелюбно и уничтожили все запасы продовольствия на пути его армии. Скорее всего, отведать плова Александру удалось на собственном свадебном пиру. В 327 году до н. э. он взял в жены бактрийскую княжну Роксану. Во всяком случае, рецепты так называемого обрядового плова, который в Узбекистане готовят на свадьбы или поминки, считаются одними из древнейших.

В наши дни по случаю свадьбы в Ташкенте принято приглашать гостей на утренний плов — нахорги ош. Подают его на рассвете, сразу после утренней молитвы, а готовить начинают накануне вечером. Родственники и соседи хозяев торжества, обычно только мужчины, собираются на сабзи-туграр, что в переводе означает«нарезка моркови». Одни моют и чистят морковь, другие нарезают ее соломкой. Затем наступает очередь риса, подготовкой его занимаются женщины. Крупу перебирают, промывают (сначала в холодной, потом в горячей воде) и ненадолго замачивают. Благодаря археологическим находкам известно, что рис в Узбекистане разводили уже во 2-м тысячелетии до н. э. Древнейший местный сорт — «девзира», его продолговатые с розовым оттенком зерна прекрасно впитывают влагу. При варке они в полтора раза увеличиваются в объеме.

А вот баранину для плова выбирает специально приглашенный повар-ошпаз. Мясо должно быть не слишком жирным, избыток жира может забить аромат специй.

Очаг, на котором будут готовить утренний плов, разжигают сразу после полуночи, используя стебли хлопчатника. В сильно разогретый казан наливают растительное масло или вытапливают курдючный жир. Хлопковое масло нужно перекалить, чтобы ушла горечь. Можно начинать готовить зирвак — этим словом называются мясо и овощи. Мясо для сочности обжаривают до румяной корочки. Поочередно закладывают лук, морковь, специи. Убавляют огонь. Чем дольше будет томление, тем вкуснее получится плов. Готовность зирвака определяют по появлению на поверхности пленки жира.

Потом засыпают сверху рис и разравнивают. Аккуратно, чтобы не образовывались углубления, заливают водой. Она должна покрыть рис на одну фалангу пальца. Знаменитый ошпаз Карим Махмудов рекомендовал отстаивать воду перед приготовлением плова в течение нескольких часов, положив в нее луковицу и веточку базилика или мяты. Добавив воду, усиливают пламя, чтобы добиться бурного кипения, которое способствует поглощению рисом влаги. В правильном плове зерна риса мягкие, но не слипаются.

Готовность плова ошпаз определяет, ударяя выпуклой стороной шумовки по поверхности плова. Если звук глухой — блюдо можно снимать с огня и дать настояться еще некоторое время.

Раньше плов ели руками с общего блюда и только на свадьбах подавали на специально выпеченных лепешках. В наши дни его горкой выкладывают на большие фарфоровые тарелки — ляганы. Примерно к семи часам утра плов заканчивается. В конце трапезы повар накладывает остатки плова хозяевам дома, которые до этого момента не садились за стол, а принимали гостей. Плов с припеком, с самого дна казана, обычно достается главному плововару и его помощникам как дополнительная награда за мастерство и тяжелый труд.

РЕЦЕПТПлов свадебный по-ташкентски

Время приготовления: 1,5 часаНа сколько персон: 10

ИнгредиентыРис (любой мягкий, крахмалистый сорт, например «лазар» или кубанский круглозерный) — 1 кгБаранина (нога или лопатка) — 1,1 кгРастительное масло (хлопковое или подсолнечное) — 300 гМорковь (любой сочный сорт) — 1,1 кг Репчатый лук — 3–4 головкиСоль — 5 ч. л.Зира (кумин) — 8 ч. л.Барбарис — 1 ч. л.Шафран — 0,5 ч. л. Нут — 200 гИзюм — 150 гЧеснок — 1 головкаКонская колбаса — 200 г

1 Нут замочить на сутки, рис — на два часа. Мясо и лук нарезать крупными кусками. Морковь — соломкой. Разогреть в казане масло в течение 10 минут. Обжарить мясо со всех сторон до румяной корочки.

2 Сверху распределить морковь, готовить 15 минут. Положить лук. Готовить еще 15 минут. Перемешать. Добавить неочищенную головку чеснока и специи. Не размешивать.

3 Через 15–20 минут вытащить чеснок. Добавить нут и изюм и готовить 15 минут.

4 Сверху положить рис и аккуратно долить воды, чтобы покрывала рис на 1,5–2 см. На сильном огне готовить под крышкой 30 минут. Перемешать, оставить еще около 30 минут. После чего снять с огня. Снова перемешать, собрать плов к середине котла горкой и сделать углубление. Накрыть керамической тарелкой диаметром чуть меньше, чем верхняя часть котла. Настоять еще 10–15 минут — это придаст плову рассыпчатость. Выложить плов горкой на тарелку и украсить сверху колечками конской колбасы.

kuhny-mira.ru

Чингиз-хан. Поход в Мавераннахр и Хорезм. Государство Чингиз Хана

В начале XIII века, как раз накануне монгольского нашествия, хорезмшах Муххамед закончил «объединение» земель Мавераннахра. Конечно, это объединение не было добровольным, хорезмшах просто-напросто захватывал их, не встречая серьезного сопротивления, и включал в состав своего государства.

К концу захватнических войн в регионе у Мухаммеда возникла идея совершить поход и в Китай, но к тому времени Чингиз-хан уже опередил его и Пекин был захвачен монголами. Решив узнать о монгольском императоре больше, Мухаммед отправил к нему посольство с подарками, которое было принято весьма благосклонно, а в ответном послании император просил передать хорезмшаху, что почитает его как владыку Запада, себя же именует полновластным царем Востока. Через некоторое время стороны вновь обменялись торговыми караванами с подарками и в Хорезм, вместе с миссией прибыл посол Монгольской империи, хорезмиец по рождению Махмуд Яловач. Он передал шаху послание, в котором говорилось, что Чингиз-хан намеревается заключить с соседями мирный договор, уважает и почитает их наравне со своими сыновьями.

Сравнение с сыновьями совершенно не понравилось шаху, тем более, что на языке дипломатии это означало, что монгольский царь считает его положение ниже по рангу, а значит - вассальным. Мухаммед затаил обиду и решил отомстить.

В 1218 году Чингиз-хан послал в Хорезм торговый караван, которой дошел до крепости Отрар с размещенным там хорезмским гарнизоном и был полностью разграблен, а все люди убиты. Чингиз-хан вновь посылает миссию с требованием наказать виновных, но и она по приказу хорезмшаха уничтожается. Торгово-дипломатические отношения двух стран разорваны, война становится делом решенным.

В 1219 году Чингизхан в недолгой стычке покончил с государством Кучлука, которое находилось в Семиречье, и было последней преградой между Мавераннахром и Монгольской империей. Путь на Запад для монголов был открыт. В том же году армия Чингиз-хана двинулась к Отрару.

Хорезмшах же опасаясь вооруженных бунтов, вместо того чтобы сплотить армию в одном месте для решительного отпора врагу, рассредоточил ее по городам, изначально заняв оборонительную позицию.

Шесть месяцев длилась осада неприятелем крепости Отрар, но твердыня пала. Армия Чингиз-хана разделилась. Часть войска во главе со старшим сыном Джучи направилась вниз по Сырдарье для покорения Сыгнака, Узгена и др, конечной целью этого отряда был Ургенч (Гургандж).

Второй отряд двинулся вверх по реке, для захвата Бенакента и Ходжента.

Сам император с основными силами пересек безводную степь и направился к Бухаре. По пути они практически без боя захватили крепость Зернук и город Нур (Нурата).

В 1220 году, февральским промозглым утром войска монголов, сломив ожесточенное сопротивление, ворвались в Бухару. Город был полностью разграблен, а полчища монгол устремились дальше, к Самарканду.

Из-за предательства руководства военного гарнизона города и Самарканд не смог устоять. Древняя Мараканда была зверски разграблена и сожжена.Тем временем, отряд монгольской армии шедший вниз по Сырдарье с боями взял города Сыгнак, Узген и Барчылыгкент. Весной этого же года были захвачены города Дженд и Бенакент, войска неприятеля двигались к Ходженту.

Правитель города этнический тюрк Тимур-Мелик видя безнадежность своего положения, собрал военный гарнизон и стал с боями отступать к Ургенчу.

Еще до наступления лета, большая часть Мавераннахра была захвачена. В эти критические для страны дни Мухаммед вместе с основной армией отсиживался в дельте Амударьи вблизи Келифа и Анхуда, а после и вовсе сбежал вглубь Ирана, где и умер в скорости, на одном из островов южного Каспия.

Осенью 1220 года войска Чингиз-хана взяли Термез и устремились к Ургенчу. Зимой 1221 года началась осада столицы. Ургенч был одним из городов, жители которого самоотверженно сражались с врагом, но после пятимесячной осады монголы открыли плотину и затопили город, никому из жителей спастись не удалось. Весной еще до падения столицы монголы взяли Балх а затем и Мерв.

К лету 1221 года власть в стране полностью перешла в руки Чингиз-хана.

Старший сын Мухаммеда Джелалуддин еще некоторое время пытался сопротивляться монголам на западе Ирана и в Индии, но внутренние распри военоначальников подорвали обороноспособность войска и в решающей битве на реке Инд, армия Джелалуддина была разбита, а сам он бежал в Закавказье.

Непримиримый исламист, он не смог там ужиться с христианскими народами Грузии и Армении и в 1231 году погиб в горах Курдистана, оставленный своими сподвижниками, совершенно один.

Император монголов Чингиз-хан, после битвы с Джелалуддином без труда покорил Афганистан, но его продвижение на запад прервала смерть. В 1227 году император, как и подобает воину, умер в походе.

Последствия захвата Средней Азии монголами были ужасны. Города лежали в развалинах, почти все население было вырезано или угнано в рабство. Особенно пострадали мировые культурные центры: Самарканд, Мерв, Ургенч. Были разрушены ирригационные системы, возделанные земли от недостатка рабочих рук умирали даже в оазисах. Без преувеличения можно сказать, что это кровопролитное нашествие затормозило ход эволюционного развития народов Средней Азии на несколько веков.

asia-travel.uz

Ян Василий. Чингиз-хан

   Весной в твоих садах распевают соловьи, В цветниках свешиваются алые розы.   А гребцы подхватывали припев: О, прекрасный Хорезм!   В этот вечер Мухаммед сидел мрачный, неразговорчив вый, а векиль дворца докладывал ему, какие лица посетили днем его сына, хана Джелаль эд-Дина: - Приезжали на прекрасных длинноногих жеребцах три туркмена. Один из них прятал лицо, закрываясь шалью. Заметили, что он молод, строен и глаза его остры, как у ястреба. - Почему же ты не задержал его? - Поблизости в роще его ожидал целый отряд, десятка четыре отчаянных туркменских молодцов. Однако на базаре в чайхане Мердана, куда обычно заезжают туркмены, мой человек слушал, как не раз повторяли имя Кара-Кончара... - Кара-Кончар, гроза караванов! - Верно, хазрет. Но можно ли допустить, чтобы наследный хан... - Он больше не наследник. - Устами шаха говорит аллах! Но все же трудно допустить, чтобы даже простой бек унизился до беседы с разбойником караванных дорог... - Чего не услышишь в наше тревожное время! - Не находит ли государь, что если бы Джелаль эд-Дин уехал подальше, например, на поклонение гробу пророка в священную Мекку, то прекратились бы его перешептывания с туркменами? - Я назначил его правителем отдаленной Газны на границе с Индией. Но и там он соберет вокруг себя мятежных ханов и будет их уговаривать идти походом на Китай А затем Хорезм развалится, как рассеченный ножом арбуз. Нет, пусть Джелаль эд-Дин будет здесь, под моей полой чтобы я мог всегда его прощупать. - Мудрое решение! - Однако слушай ты, векиль, виляющий хвостом! Если я еще раз услышу, что разбойник Кора-Кончар свободно разъезжает по Гурганджу, как по своему кочевью, то твоя голова с потухшими глазами будет посажена на кол перед дворцом Джелаль эд-Дина... - Да сохранит нас аллах от этого! - бормотал вакиль, пятясь к двери. Вошел старый евнух. - Согласно приказанию величайшего, хатун Гюль-Джамал прибыла в твои покои и ожидает твоих повелений. Шах как бы нехотя поднялся. - Ты ее приведешь сюда, в ковровую комнату... Шах вышел в коридор, нагнувшись, шагнул в узкую дверь и стал подыматься по винтовой лесенке. В маленькой каморке он припал к деревянной узорчатой решетке узкого окна и стал наблюдать, что произойдет в ковровой комнате. Старый безбородый евнух с согнутой спиной и широкими бедрами, затянутыми кашмирской шалью, отпер украшенную резьбою дверь. В руке он держал серебряный подсвечник с четырьмя оплывшими свечами. Оглянувшись на маленькую фигурку, окутанную пестрой тканью, он сочувственно вздохнул. - Ну, пойдем дальше! - пропищал он тонким голосом. Он откинул тяжелый занавес и поднял высоко подсвечник. Гюль-Джамал проскользнула, изгибаясь, точно ожидая сверху удара, оставила у двери туфли и сделала два шага вперед. Узкая комната, затянутая красными бухарскими коврами, казалась игрушечной. Потолок уходил высоко в темноту. Евнух вышел. Повернулся со звоном ключ в двери. Высоко в стене засветилось полукруглое окно с затейливой узорчатой решеткой,- там, вероятно, евнух поставил свечу. На противоположной стене темнело такое же узорчатое окно. Не подглядывает ли из него кто-либо? Гюль-Джамал слышала дворцовые сплетни о какой-то ковровой комнате. Женщины гарема рассказывали, будто в ней палач Джихан-Пехлеван душит жен, уличенных в неверности, а хорезм-шах наблюдает через узорчатое окошко наверху в стене. Не в эту ли ковровую комнату она попала? Гюль-Джамал обошла комнату. На полу лежало несколько небольших ковров, обычно расстилаемых для молитвы. "Вероятно, в такой ковер заворачивают обреченную женщину, когда ее уносят ночью из дворца?" Набросав в угол цветных шелковых подушек, Гюль-Джамал опустилась на них, настороженная, вздрагивая от каждого шороха. Вдруг зашевелился ковер, свисающий с двери, и показалась из-под нее звериная голова. В тусклом сумраке круглые глаза мерцали зелеными искрами. Гюль-Джамал вскочила, прижалась к стене. Желтый в черных пятнах зверь бесшумно вполз в комнату и лег, положив морду на лапы. Длинный хвост, извиваясь, ударял по полу. "Барс! - подумала Гюль-Джамал.- Охотничий барслюдоед! Но туркменки без борьбы не сдаются!" Опустившись на колени, она схватила за край разостланный ковер. Барс, урча, стал подползать. - Вай-уляй! Помогите! - закричала Гюль-Джамал и приподняла ковер. Сильный прыжок зверя опрокинул ее. Она сжалась, прячась под ковром. Барс, ударяя лапами, старался разодрать толстую ткань. - Помощи! Последний мой день пришел! - кричала Гюль-Джамал. Она слышала сильный стук в дверь и спорившие голоса. Крики людей и рычанье зверя усилились... Потом шум затих... Кто-то откинул ковер... Длинный худой джигит в черной бараньей шапке, с разодранной от виска до подбородка щекой, стоял около девушки, вытирая о край ковра меч-кончар. Старый евнух, вцепившись в рукав джигита, старался оттащить его. - Как ты смел войти сюда, в запретные покои? Что ты наделал, несчастный? Как ты смел зарубить любимого барса падишаха? Повелитель посадит тебя на кол! - Отстань, безбородый! Или я тебе тоже отсеку голову. Гюль-Джамал приподнялась, но снова бессильно упала на подушки. Барс лежал посреди комнаты и как будто держал лапами свою отрубленную голову. Тело его еще вздрагивало. - Ты жива, хатун? - А ты сильно ранен, смелый джигит? Кровь течет по твоему лицу. - Э, пустое! Шрам поперек лица - украшение воина. В комнату вбежал начальник охраны Тимур-Мелик. В дверях толпились несколько воинов. - Кто ты? Как ты попал во дворец? Как ты смел побить часовых? Отдай оружие! Джигит не торопясь вложил меч в ножны и спокойно ответил: - А кто ты? Не начальник ли стражи Тимур-Мелик? Салям тебе! Мне нужно видеть хорезм-шаха по крайне важному для него делу. Плохие вести из Самарканда. - Кто этот дерзкий человек? - прогремел властный голос. В ковровую комнату вступил широкими шагами Хорезм-шах, положив ладонь на рукоять кинжала. - Салям тебе, великий шах! - сказал джигит, сложив руки на груди и слегка склоняясь. Затем он резко выпрямился.- Ты здесь занят шутками и пугаешь степными кошками слабых женщин, а во вселенной происходят важные дела. На караванном пути я встретил гонца из Самарканда. Он загнал коня и бежал дальше пеший, пока не свалился. Он, как безумный, твердил: "В Самарканде восстание. Всех кипчаков убивают и развешивают по деревьям, как бараньи туши в мясных лавках". Во главе восставших твой зять, султан Осман, правитель Самарканда. Он хотел зарезать и твою дочь, но она с сотней отчаянных джигитов заперлась в крепости и отбивается день и ночь. Вот письмо от твоей дочери... Хорезм-шах вырвал из рук джигита красный пакет и вскрыл его концом кинжала. - Я им покажу восстание! - бормотал он, стараясь в тусклом свете прочесть письмо.- Самарканд всегда был гнездом бунтовщиков. Слушай, Тимур-Мелик! Немедленно созвать кипчакские отряды! Я выступаю в Самарканд. Там не хватит тополей и веревок, чтобы перевешать всех, кто осмелился поднять руку на тень аллаха на земле... Эту женщину отнести в ее белую юрту и позвать к ней лекаря... Джигит, как звать тебя? - Э, что спрашивать! Так, один маленький джигит в великой пустыне! - Ты мне принес "черную весть", а по древнему обычаю я должен "гонца скорби" предать смерти. Но помимо этого ты зарубил моего любимого барса. Какую казнь тебе назначить - не знаю... - Я это знаю, государь! - воскликнул Тимур-Мелик.- Позволь мне сказать. - Говори, храбрый Тимур-Мелик, и объяви это от моего имени дерзкому джигиту. - В военных делах упустить день и даже час - значит упустить победу. Джигит выказал великое усердие и привез важное и хорошее для твоего величества письмо. В нем говорится, что твоя дочь жива и храбро отбивает нападения врагов, точно она сама воин. Ты, мой великий падишах, теперь помчишься в Самарканд и еще успеешь спасти твою храбрую дочь от гибели. За такую услугу шах прощает джигиту девять раз девять его преступлений. А взамен убитого барса хорезм-шах получает другого, еще более яростного барса - вот этого самого отчаянного джигита, и назначает его сотником ста всадников-туркмен, которых джигит приведет с собой. Они вступят в твой отряд личной охраны... Хорезм-шах стоял изумленный и накручивал на палец с алмазным перстнем завиток своей черной бороды. - Сокол с пути не сворачивает, Хорезм-шах двух разных слов не говорит,- с достоинством сказал джигит.- Куда прикажешь отнести туркменскую девушку? Джигит наклонился и бережно поднял лежавшувшую Гюль-Джамал. На пороге он на мгновение остановился высокий, худой и хмурый, сказал, обращаясь к хорезм-шаху, точно равный к равному: - Салям тебе от Кара-Кончара, грозы твоих караванов! - и гордый пошел дальше. Шах смотрел на Тимур-Мелика и не знал, гневаться на него или благодарить. Тимур-Мелик громко смеялся. - Какой, однако, лихой удалец! А ты, государь, еще говорил, что на туркмен нельзя положиться. Да с войском таких джигитов ты покоришь вселенную.   ...Прошло несколько дней. Когда в ночном мраке тонкий серп полумесяца повис над минаретом, несколько бесшумных теней проскользнуло мимо дворца в переулок и остановилось в том месте, где свешивались над стеной ветви старого тополя. Волосяная лестница с крюком была закинута на гребень стены. Одна тень взобралась наверх. Над белой юртой вился дымок, щели светились. На крик совы из юрты вышла закутанная женщина.. В темноте послышались слова: - Все туркмены - братья! Салям! Здорова ли хатун Гюль-Джамал? - Я - служанка ее. Горе нам! Хорезм-шах уже три дня как уехал с войсками усмирять восставший Самарканд. За дворцом теперь следит острый глаз свирепой старухи, ханши-матери Туркан-Хатун. Она приказала перевести нашу "Улыбку цветка" в каменную башню дворца и удвоила стражу. Она сказала, что Гюль-Джамал останется в башне до смерти. - Ты проберись к ней. Вот золотой динар для евнуха, а вот еще два для стражи. Передай хатун Гюль-Джамал пусть она скажет ханше-матери, что хочет произнести молитвы у могилы святого шейха, что находится за городом на большой дороге. Туркан-Хатун не посмеет ей отказать молитвах, а когда она выедет из города,- там Кара-Конча сделает что надо. Тень снова взобралась на гребень стены и скрылась мраке. Служанка шептала: - Нет в мире злобнее и хитрее Туркан-Хатун! Если она захочет кого-нибудь сжить со света,- кто может бороться с ней?   Глава девятая. В САДУ ОПАЛЬНОГО НАСЛЕДНИКА   Вот конь, и вот мое оружие! Они заменят мне   пир в саду.   (Ибрагим Моитесер, Х в.)   Тимур-Мелик был опытный воин, видевший немало сражений. Он не боялся опасности. Не раз сабля врага взвивалась над ним, копье пробивало его щит, стрелы впивались в кольчугу; барс терзал его, настигал тигр, смерть реяла над ним, застилая глаза черным облаком. Что еще может испугать его? Поэтому, не боясь гнева Хорезм-шаха, Тимур-Мелик отправился в загородный сад Тиллялы, чтобы посетить его владельца, опального сына Хорезм-шаха Джелаль эд-Дина. Он застал молодого хана в глубине густого сада. Джелаль эд-Дин в раздумье одиноко сидел на ковре. Он легко поднялся и пошел навстречу гостю. - Салям тебе, храбрый Тимур-Мелик! Я пригласил к себе несколько друзей, но большинство уже прислали свои "огорчения", сообщив, что по болезни приехать не могут. Только три кочевника из степи да ты, Тимур-Мелик, не побоялись посетить опального владетеля далекой Газны, которую мне, конечно, никогда не придется увидеть. - Воля шаха священна,- сказал Тимур-Мелик, опускаясь на ковер. - Разве я виноват,- продолжал задумчиво Джелаль эд-Дин,- что я родился от туркменки, а все кипчаки хотят иметь наследником кипчака? Пусть будет кипчак, но пусть мне отец позволит уехать простым джигитом на границу, где постоянные стычки. Я люблю горячего коня, светлую саблю да степной ветер и не хочу валяться на ковре, слушая песни и сказки стариков. - Но ведь война у нас кругом,- сказал Тимур-Мелик.- Кипчакские беки просят Хорезм-шаха двинуться с войском в их степи. Туда пришел с востока неведомый народ, он отбирает нашу землю, сгоняет кипчакский скот с хороших пастбищ... - Лучше бы отец выгнал из Хорезма всех кипчаков и стал править без них,заметил Джелаль эд-Дин.- Кипчаки изнежились и развратились. В тяжелую минуту кипчаки предадут моего отца. - Почему ты так думаешь? - спросил Тимур-Мелик. - Когда шах не доверяет народу Хорезма и отдает защиту власти и порядка иноземцам-кипчакам, то он похож на того хозяина, который поручает сторожить и стричь своих баранов степным волкам. У него скоро не окажется ни шерсти, ни баранов, да и сам он попадет на обед к волкам. Джелаль эд-Дин взглянул на стоявшего в стороне гуляма и повел бровью. Тот подошел и наклонился. - У нас приготовлен большой достархан на много гостей, а их нет. Поставь заставу на дороге и спрашивай всех, кто проедет мимо. Среди них найди таких людей, которые развеселили бы мою душу, и приведи их сюда да поставь передо мною моих любимых жеребцов: если приглашенные гости не приехали, то я буду угощать моих коней и нищих с дороги... - Ты меня звал, и я здесь! - раздался спокойный голос. Из кустов сада вышел высокий, тонкий туркмен в большой овчинной шапке. Он поклонился, сложив руки на груди. - Я рад тебя видеть, барс пустыни Кара-Кончар. Проходи и садись с нами. Али-Джан, десятник из крепостцы на восточной границе Хорезма, мчался с пятью джигитами по большому караванному пути. Он делал самые короткие остановки, только чтобы покормить лошадей. Али-Джан боялся, что не довезет до Гурганджа своего необыкновенного пленника. Встречные путники останавливались, спрашивали, какого опасного разбойника схватили. Всадники скакали рядом, заглядывая в лицо связанному. Но Али-Джан бил плетью тех, кто приближался, и любопытные отлетали. Уже проехали вброд два канала, перебрались по шаткому мосту из жердей и сучьев. Уже вдали среди тополей мелькнули голубые изразцы мечетей и минаретов Гурганджа. На перекрестке Али-Джану загородили дорогу шесть всадников в малиновых кафтанах, на вороных конях с белой сбруей. - Стойте, джигиты! - Прочь с дороги! - крикнул Али-Джан.- Именем хранителя веры, не задерживайте едущих в диван-арз по сажному делу. - Вот вас-то нам и нужно. Сын Хорезм-шаха Джелаль эд-Дин приказывает вам свернуть с дороги и сейчас же явиться к нему в сад. - Мы должны ехать, нигде не задерживаясь, прямо в Гургандж к нашему начальнику Тимур-Мелику... Но всадники крепко держали повод коня Али-Джана. - Сам Тимур-Мелик сейчас здесь, в саду, сидит рядом с беком, и оба слушают песни. Сворачивай! Тебе говорят! Зачем дерешься? Твой пленник не сдохнет, а Джелаль эд-Дин подарит тебе шубу, накормит пловом и даст горсть серебряных дирхемов. Какой плов у бека! Такого плова нигде ты больше не попробуешь!.. Али-Джан почувствовал приятный запах бараньего сала и крикнул джигитам: - Остановитесь! Сворачивайте в эту усадьбу. Здесь мы испытаем блаженство! Джигиты с привязанным пленным свернули с дороги, миновали угрюмых часовых у высоких ворот и въехали з первый двор. В мутных сумерках шесть очагов, расположенных в ряд, пылали высокими багровыми огнями. Возле них ходили женщины в малиновых одеждах. В красном свете костров они казались огненными. Всадники соскочили с коней и привязали их к столбам. Пленник остался в седле. Его конь перебирал ногами, мотал головой и тянулся к другим лошадям, которым джигиты набросали охапки сена. Женщины сбежались, обступили пленного, дивясь его необычайному виду. Он был привязан волосяными веревками к коню. Синяя длинная одежда с красными полосками, нашитыми на рукаве, и плоская войлочная шапка с загнутыми кверху полями говорили о каком-то чужом племени. От висков, как два рога буйвола, спускались на плечи свернутые узлом две черные косы. Дикими казались скошенные глаза, неподвижно уставившиеся в одну точку. В толпе шептали: - Да это мертвец! - Нет, еще дышит. Все язычники живучи. - Следуй за мной! - сказал Али-Джану слуга.- Тащи с собой и этого урода. Али-Джан отвязал коня с пленным и осторожно повел его по дорожке через тенистый сад, где молодые персиковые деревья чередовались с темно-зеленой непроницаемой листвой высоких карагачей. Канавка с быстро струившейся водой вилась вокруг небольшой беседки. Перед ней в ряд стояли двенадцать жеребцов - шесть вороных и шесть золотисто-рыжих, с лоснящейся шелковистой шерстью, с расчесанными гривами, с заплетенными в них малиновыми лентами. Каждый жеребец был привязан цепью к низкому столбу. Два джигита с медными подносами обходили жеребцов и кормили их с рук ломтиками дыни. Али-Джан был так поражен красотой коней, их огненными глазами и лебедиными шеями, что не сразу заметил группу людей, сидевших под огромным старым карагачом. Площадка, покрытая персидским ковром, была уставлена серебряными блюдами и стеклянными иракскими вазами. На них пестрели разноцветными красками сахарные печенья, конфеты, свежие и сушеные фрукты и другие сладости. Несколько человек расположились полукругом. Отдельно сидел смуглый юноша в индийской чалме и черном чекмене: к нему все обращались почтительно, как к хозяину. Около площадки старались изо всех сил несколько музыкантов: одни водили смычками, другие играли на дудках, двое выбивали глухую дробь на бубнах, наполняя сад причудливыми звуками одурманивающей музыки. - Гелюбсен, гелюбсен! - сказал смуглый юноша стремительно вскочил. За ним поднялись и все сидевшие. подошел к неподвижному пленному. Али-Джан понял, это сын шаха Джелаль эд-Дин. - Ты поймал его? Где ты его нашел? - Я его встретил в степи около Отрара. Ну и крепкий ну и жилистый, едва скрутил! - Кто он? Из какого племени? Что он говорил? - Не хотел отвечать. Молчит. - Однако жизнь убегает с его лица. Он умирает? - Не знаю, светлейший хан. Я мчался из всех сил, что бы живым доставить его перед очи Хорезм-шаха. - Ты уморил его скачкой. Надо его заставить говорить. Джелаль эд-Дин похлопал в ладоши. Появился слуга. - Позови лекаря Забана; пусть придет со всеми своими склянками и лекарствами. Скажи - человек умирает. - Сейчас, мой хан! Пленник начал оживать. Его глаза расширились, из раскрывшегося рта вырывались глухие звуки, и он закричал, пытаясь вырваться из веревок. - Что он кричит? - спросил Джелаль эд-Дин. Али-Джан объяснил: - Он видит твоих коней и восторгается: "Хорошие кони! Красивые кони! Но здесь они не останутся. Все они по падут в табуны Чингиз-хана непобедимого. Он один будет ездить на твоих конях!" - Почему ты понимаешь слова этого язычника? - Я ходил раньше с караванами в Китай, я посещал татарские кочевья. Там я научился говорить на их языке. - А кто такой Чингиз-хан непобедимый? Почему он непобедимый? Как этот язычник смеет так дерзко говорить? - сердился Тимур-Мелик.- Только Хорезм-шах Мухаммед - непобедимый повелитель всех народов. Зарублю этого пленника, если он будет так говорить. - Пускай себе говорит, что хочет,- прервал Джелаль эд-Дин,- а мы от него выпытаем все, что он знает об этом непобедимом вожде татар. Из-за кустов сада послышался тонкий голос. Кто-то быстро приближался, выкрикивая скороговоркой слова: - Да украсит аллах всех мусульман такими доблестями, какие имеются у сына повелителя правоверных прасветлейшего и храбрейшего Джелаль эд-Дина, обладателя светлого меча и прекраснейших в мире коней! И да обрушится его меч карающим громом на головы всех врагов ислама!.. Маленький человек с длинной бородой, в огромной чалме быстро шел по дорожке сада. В руках он держал кожаную сумку и большую глиняную бутыль. Разные медные приборы, ножички и склянки, привешенные на поясе, звенели при каждом его движении. Подойдя к Джелаль эд-Дину, он поклонился до земли. - Твоя милость вырвала меня из пасти несчастий. Твои обильные щедроты привели меня к твоим дверям. Мне сейчас сказали, что я должен спасти умирающего... Поток красноречия лекаря был прерван одним жестом руки Джелаль эд-Дина. - Лекарь 3абан! Пусть твой голос отдохнет, а ты посмотри на этого больного человека и излей на него всю премудрость твоих знаний и все лекарства твоих склянок. Постарайся, чтобы он ожил. - Я твой слуга, я твой раб. Что от моего хана слышу, то исполняю!.. Маленький лекарь стал распоряжаться. Слуги развязали пленного и сняли его с коня. Он едва стоял, раскорячив ноги, застыв в том положении, как находился в седле. Брезгливо дотрагиваясь до чужеземца и шепча молитвы, слуги, по указаниям лекаря, сняли с пленного одежду и положили его на разостланный войлок. Он лежал покорно, в забытьи, с закатившихся глазами. Лекарь, говоря заклинания, стал поливать грудь больного прозрачным маслом и соскребывать костяной ложкой червей, как рисовые зерна усыпавших засохшие раны. - Уже завелись черви... Но в священной книге сказано: "Сколько аллах создал болезней, столько премудрый создал и лекарств, чтобы излечивать эти болезни". Когда из ран потекла кровь, лекарь положил на них промасленную вату и приказал обернуть все тело тряпками. - О светлейший хан! О мой повелитель! - сказал он, обращаясь к Джелаль эд-Дину.- Я арабский ученейший врач - "каддах", специалист по глазным болезням и удалению бельма, изучивший книги румийца Гиппократа, выправляющий вывихи, отгоняющий смерть. Я твой раб н слуга и завишу от твоей милости. Прикажи подать кувщин старого вина, чтобы я мог приготовить лекарство. После моего лечения больной заговорит и будет говорить день или два, а потом умрет или выздоровеет, как на то будет воля аллаха... Получив вино и смешав его с разными порошками, лекарь, то сам пил снадобье, то поил им больного, который очнулся и стал говорить. С лихорадочно разгоревшимся лицом пленный сначала пел и выкрикивал непонятные слова, потом стал говорить плавно, размеренной речью, точно произнося стихи. АлиДжан внимательно прислушивался и переводил. - Прекрасная, радостная моя родина, и нет ее лучше,- говорил пленник, устремив горящие глаза вдаль.- Тридцать три песчаных равнины раскинулись от края и до края между розовыми хребтами. Прославленный в скачках конь не сможет проскакать вокруг них. В высокой тучной траве ревом идут дикие звери, проносятся антилопы семидесяти мастей, поют звонкоголосые птицы. В бирюзовом небе пролетают белые лебеди и гуси... Всем есть место в степях моей родины, нет только места моему бедному кочевью. Сильные племена с их жадными ханами отобрали у нас зеленые пастбища, где теперь бродят чужие табуны жирных коней и стада быков и овец... А для моего бедного, слабого кочевья остались только щебнистые гоби и скалистые ущелья. Там стада зачахли, поредели, кони исхудали и шатаются от слабости. Во всем виноваты надменные ханы и их главный каган Чингиз-хан, краснобородый, непобедимый, уводящий народ монголов в другие страны для грабежа вселенной... - Какого Чингиз-хана он вспоминает? - сказал Джелаль эд-Дин. Али-Джан перевел вопрос. Пленный воскликнул: - Кто не знает Темучина Чингиз-хана! Я ушел от него. Он не прощает тем, кто осмеливается стоять перед ним, не согнув рабски спину! Он мстит непокорным, он преследует тех, кто когда-либо боролся с ним, и вырезывает весь род его до последнего младенца. - Кто же ты? Почему ты так смело говоришь против Чингиз-хана? Я вольный мерген Гуркан-багатур. Я сам себе хан, сам себе нукер-дружинник, и я бросил войско Чингиз-хана, потому что этот кислолицый старик приказал переломить хребты моему отцу и брату, потому что краснобородый каган забирает самых прекрасных девушек и делает их своими рабынями, потому что он не терпит на всей земле никакой другой воли, кроме его каганской воли. Я уеду до ронца вселенной, где живут одни звери и такие же свободные охотники, как я, и буду жить там, куда не доберутся нукеры злобного Чингиз-хана. - Где же теперь Чингиз-хан? Что он готовит? - спросил Джелаль эд-Дин. - Теперь царство Чингиз-хана похоже на озеро, переполненное водой, которое едва сдерживается плотиной. Чингиз-хая стоит наготове, а все его воины отточили мечи и ждут только приказа обрушиться на западные страны. Они примчатся сюда разграбить наши земли. - Мы оставим этого молодца жить здесь, с нами,- сказал Тимур-Мелик.- Он женится на туркменке, поставит свою юрту в кочевье бесстрашного Кара-Кончара и будет свободным мергеном-охотником бродить по Каракумам. - Но кто такой Чингиз-хан? - спросил Джелаль эд-Дин.- Меня беспокоят эти речи. Надо все разузнать о нем. - Прости меня, светлейший хан,- сказал, вставая, Тимур-Мелик. - Я должен поехать в диван-арэ вместе с этим пленным. Я все выпытаю у него об этом наглеце Чингизхане. - Прости и меня, светлейший хозяин,- сказал Али-Джан.- Мои джигиты насытились твоим сладким достарханом, а кони получили обильный корм. Теперь душа наша радуется, испытав блаженство. Разреши и нам тронуться дальше и отвезти этого окаянного язычника в Гургандж, в крепость. - Хош (Ладно!) - ответил Джелаль эд-Дин. - Гулям, выдай дживиту новую баранью шубу. Али-Джан низко поклонился и сказал: - Птице - полет, гостям - салям, хозяину - почет, а джигиту - дорога!   * ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ * БИТВА ПРИ РЕКЕ ЕРГИЗЕ   Глава первая. ПОХОД В КИПЧАКСКУЮ СТЕПЬ   Афросиаб воскликнул: "Я иду в поход! Покрасьте   хенной хвост моего коня!"   (Из древней персидской песни)   Хорезм-шах Мухаммед примчался из Гурганджа в Самарканд, полный ярости. Он решил беспощадно отомстить своему зятю Осману и жителям, которые осмелились поднять меч против своего шаха. Мухаммед осадил город, объявив, что за неповиновение вырежет всех до последнего младенца и перебьет даже иностранцев. Долго бились самаркандцы, загородив бревнами узке улицы, наконец хан Осман явился к Хорезм-шаху с пробьбой о помиловании города. Осман предстал перед Мухаммедом, держа в руках меч и кусок белой ткани для савана, выражая этим полную покорность и готовность быть казненным этим мечом. Хорезм-шах смягчился при виде зятя Османа, упавшего перед ним лицом на землю, и согласился простить его. Когда город сдался, к шаху вернулась его дочь Хан-Султан, которая храбро защищалась в крепости, осажденной мятежниками. Она не захотела простить мужа и потребовала его смерти. Ночью Осман был казнен. Перебили также и всех его родственников вместе с детьми, так что прекратился древний род Караханидов", правителей Самарканда. Кипчакские ханы, прибывшие вместе с Хорезм-шахом, свирепо расправлялись с населением Самарканда. Они уничтожили более десяти тысяч жителей и хотели продолжать резню и грабеж города, но вмешалась хотя и жестокая, но осторожная шахиня-мать Туркан-Хатун и уговорила кипчакских ханов прекратить бойню. После этого Самарканд сделался столицей Хорезм-шаха. Он приступил к постройке большого дворца. Кипчакские ханы потребовали от Хорезм-шаха, чтобы он повел свое войско в их степи разгромить прибывшее из восточных пустынь татарское племя меркитов, потеснивших кипчакские кочевья. Шах отговаривался государственными заботами и постройкой дворца. Тогда его мать, Туркан-Хатун, обратилась к нему с той же просьбой. Как старая орлица на вершине скалы в недоступном гнезде оберегает своих голошеих детенышей, впиваясь зорким оком далеко в степь, так и Туркан-Хатун, коварнейшая и осторожнейшая из женщин, оберегала престол шахский от опасных мятежей всегда недовольного населения, от измен и предательства коварных ханов и их тайных покушений. В минуту опасности она направляла из своего мрачного недоступного дворца в Гургандже преданные ей кипчакские отряды, чтоы растерзать всякого, кто осмелился поднять руку на величие ее сына, Хорезм-шаха непобедимого. Поэтому мог ли Хорезм-шах не внять призыву осторожной матери? Ранней весной следующего года Мухаммед прибыл в Гургандж и оттуда во главе большого конного войска двинулся в поход. Десять отрядов выступали из города в течение десяти дней. В каждом отряде насчитывалось по шести тысяч всадников. Запасные навьюченные кони везли ячмень, пшено, рис, масло и бурдюки с кумысом. Хорезм-шах любил блеск войны, гул и грохот боевых барабанов, хриплый вой боевых труб, призывающих в поход. Впереди десятков тысяч всадников скакал широкогрудый гнедой конь, взмахивая выкрашенным в алый цвет хвостом. На коне блистала золотая сбруя, горели самоцветные камни и на ногах звенели серебряные бубенцы. Кто в Хорезме не знал гнедого коня с чернобородым всадником в белоснежном тюрбане, увитом алмазными нитями!

thelib.ru


Смотрите также